Из Ури Цви Гринберга
(Работа над переводами
продолжается. Варианты представленных ниже текстов находятся в процессе правки.
Благодарю семинар переводчиков при доме Ури Цви Гринберга в Иерусалиме -
руководители литераторы Игорь Бяльский, Инна Винярская, рав Зеэв
Султанович и д-р. Велвл Чернин (с 27.10.2008) - за организацию семинара и
профессиональную поддержку этой работы.
М.П.)
... правда ль, что во древе насаждЕнном при исходИщих вод,
еже даст во время своЕ плод –
пребывает добрая грусть?
Вопроси бредущего чащобами через реки вброд
и услышь: о, да!
Правда ль, что только хороша вода,
но огонь хлеба, арфы, колодцы жжёт,
колыбель с младенцем и свечу бедняка жрёт,
и венец цветенья – обуглен вот,
и величье пламени всего лишь в прах переход?
Вопроси любого из углубившихся в созерцанье бродяг,
и услышь: слава пламени, пред которым всяк
прах! Даже император, покоритель всех,
что собрал добычу и стал благ –
молят покорённые: о, сгори! –
хоть средь прохладных рек.
Слава складывающим из дерев алтари
для сжигания своих мертвецов!
Слава тем, кто мёртвыми не кормит червя!
Блеск огня – их слезы, пенье – рты:
«Мир и мы – порожденье огня,
наш конец – огонь, а не земля,
во всём живом сила огня,
даже в силе воды».
Соберите пепел с песнями и развейте над водой!
Гляньте в зеркала, возвратясь домой.
... и как только хлынут небеса без дна
благодатной влагой – выйди на крыльцо
и вдохни всей грудью – в воздухе весна –
в мокрые ладони мокрое лицо...
то к супругу-небу льнёт земля-жена...
Золото горячее в облаках,
и глаза и сердце дразнит и манит,
чтоб разлиться в жилах, реках и ветвях...–
меж волнами-тучами вновь и вновь –
Как в крови усталой прежняя любовь
сладостным недугом чувства горячит.
В сходстве с полем, деревом и рекой,
жаждем, жаждем благодатных дождей
с облаков весенних – земля им мать
вселенская, цветущая, словно плоть
человека - вожделенная краса,
словно скрипка в напряжении струн и рук:
кровь играет в струнах, и вдруг
мммууууу – быков мычанье, и вдруг –
отвечая громом, разверзаются небеса...
Разве дерево бежало бы от дождя?
Разве ты не обнажишься под дождём?
Как под первым эдемским дождём танцуй -
до упаду тёплой земле на грудь,
чтоб уснуть...
То утроба мирозданья – земля
впитывает страстную сладость струй.
Искони сад эдемский таков:
друг за дружкой спускается к реке
по тропинкам стадо коров
пить сумеречную воду,
где теней от деревьев дрожанье...
Их лаканье не то, что адама питьё
из стекла или из серебра.
Они пьют из реки и течёт вода,
отражаются в реке их глаза.
Узнают ли они себя?
Может, нет, может, да.
Что есть выше этого лаканья!
Поднимают головы – в небо взгляд
сумеречная вода изо ртов –
муууууууу..... – то эдемского древнего сада зов:
ночь, приди! ночь, приди!
И восходит божественный Млечный Путь
из их вымени в небеса
чист, прозрачен и свят.
Дети, спать! Ночь пришла под мычанье коров.
Дети, спать! Выйду на берег ночной.
Чует ли река ночи печаль? Ночь-не ночь, кроме как на реке...
Будто сердце речное бьется в воде,
и не воды – слёзы в ней текут:
вожделение лона, души тоска,
к желанному лону стремление –
вдаль и вдаль!
О... О... Разве суть тела – вода?
Но как жаждет адама плоть,
лона ночи жаждет воды естество...
Будто сердце слезой растворилось там.
Как расплавленный магнит вожделющая вода,
с тягой к вожделеющим небесам.
Посреди соития и зачатия – адам:
вот расстанусь с душою – и тело прочь...
Знает то река или нет? –
и с рекой сольётся моя тоска...
Ай, соитье, зачатье – ой!
Страстных тел объятье и страстных небес!
Река-лоно и лоно-ночь!
Б-же! Древний Дом Твой:
ночь, адам и река!
Амэн. Мы отцы. Преходящи мы.
В наследство и власть вступают дочери и сыны.
Им – всё, а мы ещё трудиться должны
до дня, когда будем погребены...
Есть минуты, когда мы видим цвет
вечности, глядя на наших сыновей-дочерей.
Наше семя – лики наших дней –
одолело смерть, от которой лекарства нет.
И эта поросль – наши дочери и сыны
в новых поколениях себя обретут.
После нашего, смерть растопчет и их сосуд,
но над вечностью не властен её суд,
ибо против вечности бессмыслен труд:
в сыновьях-дочерях до конца мы тут.
Да восславит божью мощь плоть и кровь:
семя вечной жизни и вечную новь!
И вот – глаза дочери – бабушкины глаза –
глаза-вишни... (хоть в могиле у Буга её скелет).
Глаза-вишни – скажет парень влюблённый ей.
Глаза-вишни матери моего отца, которой нет...
И как не воспеть этот образ, этот милый вид
плоти давно упокоенной где-то там...
Есть цель в соитии тех, кто к любви спешит.
восторг божественный дан брачующимся телам.
Наша кровь не случайна, она от них,
наших предков, что были как сосуды полны,
но иссякли: черепки их в прахе той страны.
Теперь здесь мы – неотличимы от них.
Мы продолженье, мы живы, нас не исчерпать:
в каждой капле море... и страсть, и вновь
кровь стремится к крови. Глядят из нас
наших предков очи. И вечна кровь.
Землю свою распахав и оплодотворив –
Воля Творца! – пахарь блажен.
Чудо зачатия – новый росток жив –
мощь всех дерев, одолевших тлен.
Всякое дерево рухнет, всяк человек.
Это закон кружения сфер: плоть – в расход,
в сторону, в сторону – в черную ненасытную муть.
Но посох павшего не пропадёт:
кровь его – его семя – его народ.
Мужское связано с женским навек.
Вечно зачатье: в нём, а не в смерти, суть.
Вечность садов, плодов и урожаев пир.
Вечность сердец, чьим биением полон мир.
В сторону, в сторону – в тёмную глубь несём
Тел шелуху день за днём.
Мир не пустеет, слышится пульс его:
за весенним броженьем желаний – сочного лета плод.
Славьте Всевышнего! Вечен Адамов род!
Блаженны растущий-растящий: сад и садовод.
Благословенны Муж и Жена
чудом зачатья. И семя их –
воды медленных рек и колодцев без дна:
ангелу смерти не вычерпать их.
За что ухватиться, чтоб не
отделиться живым преходящим телам
от времени, что неизменно с начала начал до сих пор?
Мы маски под масками прячем, их время снимает, и нам
конечное с вечным неведомо как совместить.
Так связан с землёй океан - порознь им не быть.
Тогда бы мы должное яви воздали и должное снам.
Вернее чем смерть, не найти наяву ничего –
у ямы могильной конец всех концов.
Живой не таков – его плоть механизм часовой:
пока есть завод для вращенья валов и зубцов,
не падает он, бьётся маятник – сердце его.
И следом наследник с надеждой в глазах,
и третий придёт, и четвёртый... Они -
В грядущем – былое. Закон судьбы,
как отраженье зеркал в зеркалах...
И если тела их, и ночи, и дни
видны: значит, варится их естество
в горшке. Или хлебу сродни –
в печи на золе и углях.
А пекарь – весь в белом – ангел огня.
Он угаснет и встанет другой –
мрачноликий... Смотреть сквозь огонь,
словно это – Первый Огонь,
Первый Пекарь и Первая Печь.
Встань рано утром – всё как в начале - всё как тогда:
то – лучезарный Лик Вс-благого – Солнце встаёт.
Смертный стареет, но мир – тот же он, тот.
Муж по ночам Адам, а дама его –
Хава – зачатья высокая сласть! –
страсть – в пропасть с высот.
Мир не стареет и время не сякнет, хоть и летит:
Вслед за цветением сбор урожая – и так на века.
Это закон – нам перечить ему не дано:
мы перед ним – глина хрустнувшего горшка.
Вечен орган, но органист преходящ:
Вот он пришёл, вот он ушёл, новый пришёл –
этот на землю, в недро её – тот.
С новым поём, по ушедшему слёзы льём.
Это закон. Подчинён ему мир и дом,
закат и восход.
Встань рано утром – и по беломраморным вверх –
вверх по ступеням сквозь храмовый фимиам.
В золоте Храм. И звучит орган...
– Благодарю тебя, Б-же, за милость ко мне,
за всё, что делаешь мне и моей родне,
за всё, что ещё содеешь со мной –
благодарю Тебя, лучезарный Б-г...
Синий вечер Твой утомлённо лёг
пред росистой тайной Твоей ночной.
Почтальон не помнит наших имён и не приносит вестей? –
Солнце-весть выходи встречать и не будь угрюм –
это жаркая золотая печать
дня здоровых тел, чистых душ и высоких дум.
Блаженны живущие себя не тая
пред лучами–не те, что
прахом во прахе спят...
Блаженны восстающие под органа медь –
вверх по беломраморным – алелуйА!
А прервавший сон, что прервавший смерть...
Ему нет преград... Ему нет преград.
Кто в пустыне такой пустой,
Что гиены не слышен вой?
Человек не знающий горьких слёз:
Он как дерево забытое в кадке сухой,
А не цветущее над влажной землёй!
По утрам он подобен дереву тому,
И день, и вечер, и ночь его,
Что день и вечер дерева того.
Потому что он не молит Б-га своего...
И не снится ему матушка с молитвою на устах
В Храме, которого нет наяву...
Так проходят годы и не разберёшь
Человек он или дерево в кадке сухой.
Развалилась кадка. Рассыпан прах.
И цена им обоим - что праху - грош.
Где-то за морем птица живёт по имени Крум.
Воспевая Творца, красотою блистает она.
Эта птица-царица ради нас создана –
восстающих по утрам от кошмаров ночных,
как от смертного сна.
по ночам глаза нашей плоти опухают от слёз:
не унять наши души, ведь стремление их –
в колеснице скитаний умчаться к пределам грёз,
где слёзы, когда-то пролитые, вечно живут –
на деревьях, кустах и травах готов для них пир,
как для рос.
Если бы не застили слёзы глаз и не мутили ум,
то открылось бы бренным телам , что цветёт ими мир.
И воспело бы тело Творца и восстало из пут
чудо-птицей по имени Крум.
От времён Адама до сих пор до сих пор
человек ночью ложится спать:
на одну шестидесятую его сон - смерть
на крыше дома как на курган-горе,
среди странных звёзд и немых небес.
Среди ночи возжелает душа любви,
но не найдёт:
та, что у ребра его - не из его ребра –
там под сенью рая, где плодов аромат
где горячих гроздьев огненный виноград...
...в хрустале райских вод видны лики их,
словно солнце днём а ночью луна.
Ветерок волнует водную гладь
и поглаживает нагие тела...
Ах! найдётся ль среди нас хоть один,
кто идёт росистой золотой тропой
за своей душой в мир любови той.
... и когда приближается жизни зима,
нам не снятся в цветеньи любившие нас –
в одеяньях, пропитанных духом лесов
давних дней, когда были деревья юны.
Не зовём милых жён, коронованных песней любви.
Не у них тело молит спасения. О, не у них!
Если б матушка в болях увядшая, если б она
дверь открыла и нас позвала
именами родимого дома – былого гнезда,
мы б как дети заплакали сладко в ответ.
Потому что – мы знаем – в объятьи её
нам не страшно забыться на вечную ночь.
Потому-то встречая закат своих дней,
тело тянется к ней.
Возопила душа: наши дни словно бездна душе –
рыбе сеть, птице клеть, зверю плеть.
Только кто бы из бездны вернул её времени вспять –
к берегам над прозрачной водой.
Человек не вернёт излиянием слёз, изречением слов...
Будь он царь и гремит его медь и полки его – сталь,
и вино из его погребов разливают в хрусталь,
вожделенная плоть согревает альков и забыта печаль,
и ломятся лабазы зерном и горами плодов.
И Господь не вернёт, сколько бы ни вопила душа,
и молитва её о родных берегах горяча.
Как упавшую горлинку тихо поднимет её,
над усталой землёю усталую птицу влача,
и головку на крылышко клонит она не дыша...
Мальчик смотрит на дождь –
слышит плач в небесах...
Блещет молния – страшно –
пред Г-сподом страх.
Собирает цветы –
сам цветок на лугах.
Мальчик смотрит на реку – тепла и нежна –
хочет он раствориться в объятии вод
там, где вечером мёртвая тонет луна,
покидая тоскующий дом-небосвод.
Мальчик знает печаль...
В облаках и кустах
видит Б-га.
Мила ему сень синагог.
Мальчик празднику рад и молитве в залог
Его сердце. И сладость псалмов на устах...
Ах... О, как же от детства ушли мы давно.
Многих знаний печалью душа смущена...
Не затем ли душевная рана дана
чтобы нам, как и праотцам, стала ясна
суть молитвы – где каждому слову псалма
наша кровь без остатка – цена.
Мы взрослеем телесно, и нам непонятно
наше детство...
Здесь время царит беспощадно,
и всё сущее временем обручено
Кровяницей зовётся Луна, и страна такая,
где мезуза при каждом входе с глазком Шадая,
но повсюду запоры, ни выхода нет ни входа,
где толпятся дома адресов-номеров на зная,
переулки пусты — никого-то там... ни кого-то...
Смертеница зовётся страна, а народа имя,
что живёт в тех домах или спит, или жизнь им снится —
дремуны... Не едят и не пьют, и любви во имя
не поют небесам... Ни цветка ни в одной петлице...
Их водой — омовением мертвых — нельзя умыться
и напиться... Где нет ни жары ни хлада,
только кружатся листья, и сумрак осенний длится,
где не ждут никого, и куда никому не надо:
залетит и померкнет и рухнет шальная птица...
Снег ложится и Имя Его святится.
Далека она дубовая колыбелька моя.
В ней белей луны как новая распашонка моя.
Только где же наш младенец, что не видно его?
Вот он здесь. Я вырос из младенца
того.
Те мальчишки, что играли со мной во дворе,
были, словно скрипочки, малы и
легки.
На исходе лета птицами улетели все...
Не болели-не горели? Не тянуло их
к
рекам и лесам у реки?
Было б так, от них до нас дотянулся бы дым,
от имён их –
сочетаний букв пылающих...
Но лишь я в их времени горю среди них,
и молю у Б-га
милости им.
Жаждет, земля... Ниспошли ей спасенье дождями,
Напои все деревья Твои, что посажены нами,
Дай напиться и нам нисходящими рая струями,
Всеблагой!
Жар холмов и низин, воздух трав и камней
Жаждут к ночи дождей, чтобы смешан был в ней
Дождь Адама и Евы – сегодня, как встарь –
С этим миром, мой Пастырь и Царь!
Ночь дождливая птицам – не то же, что нам.
Птичьим клювам не сделать того, что рукам.
Тот же дождь, но пернатый хозяин гнезда
Не постигнет его никогда.
Хорошо ему в гнёздышке, тишь да покой...
Здравствуй, ливень ночной над спасённой землёй,
Наше гнёздышко смой, Дом Великий построй,
Всеблагой!
День придёт... Эта песенка в нём расцветёт.
О, небесный Отец... В гнёздах твой хлопотливый народ.
В море штиль. И корабль не зовёт.
С детворою живёт человек: от печурки тепло, от лампады светло.
Он устал от скитаний: что было – быльём поросло,
Словно древнее царство ушло в вековые пласты.
Слышишь звуки гитит? Юных жён голоса слышишь ты?
Искушением плода эдемского жгут тебя – ай!
Здесь ликует любимый и плачет отверженный – вай!
Вместо рёва органа – гитита напевы просты.
Нет несбыточных грёз, что захочешь – возьмёшь.
Нет стремлений великих, о них не поёшь.
Дали стали ничто и бездонных пустот не найдёшь.
И крыло отошло – не крылом, а рукою махнёшь.
И в журчаньи ручьёв, как по райскому саду идёшь.
Кто здесь посох скитаний сберёг? Ты со мною? Ну что ж...
Сад расцвёл... сердца стук, сердца боль.
Хор подружек невесте поёт:
милый твой побледнел от поста пред хупой,
он сидит меж друзей как король,
и не ведает, что его ждёт.
Настоящий жених, затаясь,
здесь грустит... Только он освятит
с ней кольцом золотым свою страсть
под хупой... Нет. Её освятит
тот, кто бледен... Их радость проста –
ночь любви и с устами уста.
Но не тот и не та.
«Он стакан растоптал
и народ заплясал» –
ночью маятник всё разболтал.
Вышел месяц незваный глядеть
в их альков, но под шторой окно...
Отвернулся – и настежь окно увидал:
там амвон и органа хорал.
И раскинутых рук не скрывает оно –
им обнять никого не дано.
Речь кузнеца: «От
отца и от деда мой дар –
этот огонь – его золото, пурпур и жар.
Но не звезда, что сияет среди облаков. –
Молот стучал, словно сердце, взамен его слов. –
Мальчиком я то и дело бежал со двора.
В пуговки-пробки меня не манила игра.
И не выстругивал дудочек из тростника.
Не подбирал для игры ни листка ни сучка.
Б-г разливал своё золото-солнце с небес –
видно, не жара не жалко ему, ни огня –
словно металл разливающий в формы кузнец.
Кузня железом горящим манила меня.
В маминой печке любил я уютный огонь,
и огонёк, что у дедушки тлел в чубуке.
Папа с багровым лицом над горнилом стоял,
будто бы тень Непрестанно Кующего Свет.
А наковальня - она холодна и мощна.
Молоту-жару-огню не подвластна она.
Раньше не знал я, увы»...
Черных воронов на кровлю слетелся хор
хлопотать, да ковылять, да криком кричать.
Что там празднуют орущие "невермор"?
над горнилом и мехами что отмечать?!
Крыша кузни им тепла и мила как мать,
в море крыш заснеженных такой не сыскать...
Потому-то вороны пустились плясать –
помню это с детства... Но с коих пор
дым над чёрной кровлею злой золой
белых голубей стал пятнать-глотать?!
Круг за кругом, круг за кругом, через дым-дым...
Будто там за дымом есть еда им.
С детства дым и голуби надо мной...
Слово его сына, что сгорел с Купиной.
Меч, что из кузницы вышел, вошёл в кузнеца.
Стынет горнило, но сын уголёк уберёг.
Он раздувает погасшее пламя отца.
Пышет железо огнём, как зарёю восток.
Клятвой взошло его слово над этим огнём:
– Сделаю то, что не сделали дед мой с отцом:
праведный меч и доспехи на грудь и оплеч –
как во дни Судей, когда угрожал Голиаф!
Б-же, дай сына – наследника веры и прав.
Древний наш меч и доспехи наследует вновь!
Унаследует сын: он продолжит подковы ковать,
чтобы недругов рать беспощадной стопой растоптать.
И горнило всё то же, всё тот же в нём меч раскалён.
Закалён. Заострён. И твой долг не забыт, Вавилон.
Тем мечом, рассекая хамсин от долин до вершин,
мы вернём-обретём, что Превечный велел Властелин.
И на б-жьих путях, как прекрасны стопы твои сын,
Среди троп, что струятся с вершин ремешками тфилин.
Песня вбита в клинок. С нею сын восстаёт из теснин.
